Interviews

31. Jan, 2017

Андрей Иванович: «Нельзя перекармливать людей классикой»

Добавлено 18 ноября 2016

 

Воронежская филармония

Он родился в Бухаресте, вырос в Ленинграде, прошел школу трёх высших учебных заведений — Петербургской консерватории, Российской академии музыки имени Гнесиных в Москве и Высшей школы музыки в Карлсруэ (Германия). Побеждал в международных конкурсах. Играл в Карнеги-холле и других престижных залах. Записывался на английском канале ВВС и канадском СВС…

Сейчас Андрей Иванович гастролирует по всему миру, проводит фестивали и концерты, преподаёт в Петербургской консерватории. И при всей занятости и заслугах остаётся скромным, интеллигентным человеком, убежденным, что в искусстве и жизни действуют общие законы — нравственности, веры, духовного поиска.


Воронежцы познакомились с ним во время одного из симфонических вечеров в зале филармонии. Андрей Иванович сыграл вместе с Академическим симфоническим оркестром и маэстро Игорем Вербицким Первый фортепианный концерт Сергея Ляпунова. После этого выступления осталось чувство встречи с чем-то настоящим, не сиюминутным и не случайным. Хотя его величество случай в воронежскую поездку всё-таки вмешался. Пианист едва не опоздал на поезд.

О неслучайном

— Я, как подстреленный ворон, сначала упал на Москву, — смеется Иванович. — Добирался из Петербурга в Воронеж с пересадкой. И вдруг в Шереметьево узнал, что рейса, которым я должен лететь из Москвы в Воронеж, не существует. Сработала быстрота реакции. Счет шёл на секунды. Я пробежался до аэроэкспресса и успел на единственный железнодорожный рейс. Если бы я на него опоздал, то просто не смог бы приехать. На самом деле всё выглядит как случай. Но, когда ты оглядываешься и начинаешь нащупывать поворотный момент, то понимаешь: шаг в сторону — и ничего бы не было.
Что касается искусства, то здесь важны искренние намерения: что делать в искусстве как таковом. Важно понимать, что это не самопрезентация. Это служение Богу, служение в баховском понимании. Бах же не надеялся стать знаменитым, он просто делал своё дело. Я думаю, эти намерения слышны. И всё оборачивается таким образом, что ты на улице можешь встретить человека, который тебе необходим.

О Бахе и Гульде

— Однажды мне позвонили в полпервого ночи и спросили: готов ли я завтра прийти на встречу с продюсером канадского фильма? Я пришёл, и мне сказали, что в консерватории провели опрос: кто наиболее близок Глену Гульду в исполнении Баха. Канадцы снимали фильм о пребывании Гульда в СССР в 1957 году: о гастролях в Москве и Ленинграде, которые стали для него международным прорывом. У авторов фильма была такая идея: показать, что после приезда Гульда пианизм в России претерпел колоссальные изменения в исполнении Баха. Им нужно было записать фрагменты «Искусства фуги» и «Гольдберг-вариаций» в исполнении петербургского пианиста. Они меня записали и отослали запись в Канаду. Там эта запись произвела сногсшибательный эффект. Оказывается, когда они сопоставили мои записи с записями Гульда, которые сохранились в архивах Торонто, то совпало всё — стилистика, пунктуация, движение. И создатели фильма сделали такой ход: запись Гульда переходит в то, что записали мы — как ожившая традиция исполнения Баха в России. Потом этот фильм получил Гран-при на международном фестивале как лучший фильм об искусстве. А Глен Гульд на самом деле не был пианистом. Он был больше, чем пианист. Он проникал в заоблачные выси и один на один разговаривал с Богом. У него в принципе не могло быть карьеры пианиста. Поэтому он вовремя её остановил. Ему мешала вся эта суета — кашель в зале, аплодисменты, и он уединился. Он фактически был в келье. Мы его даже не можем обсуждать, мы его воспринимаем таким, какой он есть.

Свой среди чужих, чужой среди своих

— Я учился и в Петербурге, и в Москве. Очень хорошо помню момент, когда приехал в Москву на прослушивание. В комиссии сидели значительные люди, в их числе — Лев Николаевич Наумов. Он очень точно тогда подметил, что для него самое важное в исполнительстве — момент искренности. Мне кажется, этот момент присутствовал у Владимира Софроницкого, который тоже был нашим, питерским, пианистом. Тот же момент исповедальности отличает игру Марии Юдиной. И когда я приехал в Москву, профессура очень трепетно отнеслась к тому, что я привёз с собой из Петербурга. Я очень отличался от своих московских товарищей. А когда приехал из Москвы в Петербург, я уже резко отличался от питерских. Потом приехал в Германию, и немцы были заинтригованы, откуда у меня такая интерпретация Моцарта, которая для немцев не свойственна, но, по их же словам, более аутентична, чем у немецких пианистов. Здесь есть о чём подумать: может быть, каждый исполнитель привносит свою школу?

Об искусстве в себе

— Ученики — это вообще отдельная тема в моей жизни. По большому счету, я не педагог. Я их не учу профессии. Я учу их мыслить категориями музыки. Мне не нужно попугайное умение. Я столько раз видел натасканных на поступление в консерваторию ребят, которые приходят 1 сентября, а за плечами у них нет опыта. Вообще никакого — он остался у педагога в училище. Я преподаю в Петербургской консерватории и в лицее при Комитете культуры, это дубль дясятилетки. Мои консерваторские ученики у меня с пятого класса, я предпочитаю не брать со стороны. Потому что мы на лингвистическом уровне понимаем друг друга и знаем, о чём говорим. Очень важный момент для молодого музыканта: понять, для чего ты это делаешь. Не обязательно быть самым феноменальным пианистом. Но у тебя должна быть своя интонация. Ты должен зацепить человека.

О другом измерении

— Исполнители вообще редко бывают самоуверенными людьми. Мы все стяжатели в каком-то смысле. Исполнитель на сцене стяжает тот дух, который должен царствовать в этот момент. Конечно, кашель и звонки мобильных телефонов отвлекают, как на службе в церкви, но, тем не менее, мы не должны оборачиваться. Мы должны добиться теплоты и открытости между дирижёром, между оркестрантами, между залом. В этот момент открывается новое измерение, когда ты отрываешься от времени, от присутствия в определённом месте. И со слушателями происходит то же самое. В концертном зале важно это ощущение поддержки, когда мы осознаем, что собрались все вместе для того, чтобы это состоялось. Это замечательный момент, это очень укрепляет. В этом отношении удивительный музыкант был Эмиль Гилельс. Я был на одном из его последних выступлений в Петербурге, он играл концерт Моцарта. И там я испытал состояние, которое не забывается никогда. Когда прекращается время. Его нет. Это надо испытать хотя бы один раз.

О географии в музыке

— Я уже на протяжении четырёх лет провожу в Петербурге абонементные концерты для семейного прослушивания на базе детской школы искусств имени Мравинского. Там прекрасный зал, адекватный «Бехштейн». У меня есть цикл концертов «Гармония мира», о странах и людях. Программы выстроены по географическому принципу. В музыке вообще очень сильно выражена география, это видно даже графически. Если мы посмотрим, как построена симфония Моцарта, мы увидим Альпы. У Рахманинова мы увидим степной пейзаж. У Брамса очень сильное венское начало и Гамбург. Я уже не говорю про Грига и Скандинавию: ты физически окунаешься в ощущение преждевременно наступившей ночи! И я говорю об этом на концертах, чтобы дети это почувствовали. Еще важно, что это говорит именно исполнитель, а не лектор-музыковед. Человек, который сам делает музыку, по-другому про неё рассказывает.

О джазе и Мусоргском

— Мы с одним американским пианистом сделали в Бостоне такую программу: «Картинки с выставки» Мусоргского в классическом и джазовом формате. Это выглядело так: на сцене два рояля, поставленные друг против друга. Я играю классическую подачу — «Прогулку». Вдруг он вторгается с «Гномом» в джазовом формате, фактически импровизирует на тему «Гнома». А я через «Прогулку» выскакиваю обратно в классический формат. Это слушается на одном дыхании. И такого рода программы притягивают сразу два клана публики. Как человек, воспитанный на классике, я понимаю, что джаз — это вторичная музыка, и классика рядом с ней выигрывает. В таком сопоставлении слушатели начинают оценивать классику в её истинном формате. Но классикой людей тоже нельзя перекармливать. Если рассыпать бриллианты на столе, можно выделить один особенно блестящий. Но из поля нашего внимания тут же уходит не менее драгоценный камень. А если их распределить равномерно в меньшем количестве, каждый получает своё значение.

Об аплодисментах и земном успехе

— Это очень ценный момент — когда слушатели не могут аплодировать. Я очень хорошо помню, как мы с моим коллегой играли альтовую сонату Шостаковича. После нее невозможно хлопать, как и после 32-й сонаты Бетховена. Немыслимо. Вот этот земной успех — он немыслим после такой музыки. Можно вообще обойтись без аплодисментов. Но с другой стороны — это занавес, который завершает действо, мы снова оказываемся в этом мире и просто говорим друг другу «спасибо».

Текст: Елена Фомина
culturavrn.ru

 

30. Jan, 2017

 

Талант единственная новость, которая всегда нова. Эта истина очередной раз приходит в голову на концертах петербургского пианиста Андрея Ивановича.

А. Иванович

 

 

Откровения Сергея Рахманинова

 

В последнее время Андрей Иванович много играет Рахманинова. Один из сольных концертов в Академической капелле он посвятил прелюдиям, этюдам, ноктюрнам Рахманинова и Скрябина. Это был ранний Рахманинов. Специалисты считают, что композитор в то время еще не освободился от мощного влияния музыки Чайковского. Прелюдия, этюды, элегия представляют нам Рахманинова как романтического мелодиста.

Именно так играл его в этот вечер Андрей Иванович. Он откровенно стремился создать в зале дымку романтического флера, и это ему удавалось.

И вновь он играл в Капелле Рахманинова - концерт № 3 для фортепьяно с оркестром. И это был уже другой Рахманинов. Не камерный романтик, а мощный музыкальный рассказчик о таких серьезных вещах как смысл жизни, человеческое достоинство.

За дирижерским пультом симфонического оркестра капеллы в этот вечер стоял Владислав Чернушенко. Исполнение концерта произвело оглушительное впечатление. Иванович и Рахманинов явно поняли друг друга и совпали, пусть не во времени, но в пространстве. Виртуозная пианистическая техника подняла исполнение концерта на мировой уровень профессионализма, но осталась лишь инструментом для передачи глубокого эмоционального переживания от музыки композитора – слушателям. Не случайно этот концерт характеризуют как “концерт – исповедь”. Его “заглавная” тема дает настрой на пронзительное лирическое откровение. Без эмоционального сопереживания композитору сыграть его достойно – невозможно.

Третий рахманиновский концерт – произведение очень известное и любимое исполнителями и слушателями. Его называют одной из музыкальных вершин русского искусства “серебряного века”. Музыканты считают этот концерт одним из труднейших в своем жанре и бесконечно богатым по эффектно-виртуозным ресурсам.

Известно, что у Сергея Рахманинова были исключительно длинные пальцы, которые помогали ему справляться со сложнейшими музыкальными партитурами. Скорее всего, при сочинении музыки он безотчетно или сознательно ориентировался на свои природные данные. Но как справляются с его произведениями исполнители, не наделенные таким уникальными руками от природы? Андрей Иванович, у которого пальцы вполне обыкновенные, убежден, что играть музыку Рахманинова может любой пианист. Но звучать она будет не как под пальцами Рахманинова, а так, как понимает и чувствует ее исполнитель. Именно поэтому она каждый раз новая.

По поводу исполнения Ивановичем музыки Рахманинова немецкая пресса писала: "Андрей Иванович – интерпретатор Рахманинова от Бога, пианист, игра которого совершенна и непретенциозна, и, может быть, поэтому так убедительна и верна содержанию музыки".

 

Судьба пианиста

 

Андрей Иванович честно заявляет, что он играет на концертах для себя. Ему очень нравится вести музыкальные диалоги с композиторами. “Если я это делаю искренне, с полной самоотдачей, то в этот разговор включаются слушатели и тоже получают удовольствие”, - считает он.

О том, что он будет пианистом, Андрей знал с самого раннего детства. Возможно, судьба заявила об этом так отчетливо, потому что его прадедом был знаменитый румынский композитор Ион Иванович, автор, написавший более ста вальсов, в том числе “Дунайские волны”. Но этот природный импульс был подкреплен упорной учебой в спецшколе, Санкт-Петербургской консерватории, Российской Академии музыки, Высшей Школе музыки в Германии.

Андрея Ивановича представляют на концертах как лауреата международных конкурсов. Но немногие знают, что только Первые премии на этих конкурсах он получал шесть раз. Более того, на всемирно известном конкурсе пианистов в Цинциннати (США), где выступают только обладатели Первых премий других конкурсов, Иванович в 1994 году получил Гран-При и золотую медаль. Естественным образом за этим последовал концерт в Карнеги – холл. После этого выступления американские газеты писали: “…Выступление, напоминающее во многом выступление юного Ашкенази, и, даже в большей степени, непревзойденного Дину Липатти. Не может быть большего комплимента…”

Но кроме сходства с Ашкенази бросается в глаза, что Андрей Иванович очень похож на Михаила Лермонтова. Выяснилось, что он действительно имеет родственные связи с великим поэтом. Может быть, генетическая наследственность сочетается в нем с духовной.

О нем говорят как о художнике, работающем над произведением с большой серьезность и почтением. Всегда на переднем плане для него не виртуозность исполнения, а дух и смысл произведения, его эмоциональное содержание. Он противник исполнительских шоу на концертах серьезной музыки. Ванесса Мэй может не волноваться, конкуренцию он ей не составит.

Андрей Иванович очень требователен к себе. Не случайно высочайшим авторитетом для него остается Святослав Рихтер, отличавшийся исключительным “самоедством”. Дело в том, что Иванович осознает (и это признак настоящего таланта), что он только инструмент для передачи себе и слушателям высшей воли через музыку. Иногда, за роялем, он как бы выпадает из времени и места, остается только музыка, а пальцы летают по клавишам в режиме “автопилота”. Он живет в мире тонких вибраций. Музыка переполняет его и звучит в голове в самые, казалось бы, неподходящие минуты. Может быть, боясь расплескать ее, в жизни он не суетлив и не многословен.

Говорят, что каждый человек имеет свой определенный звук, впрочем, цвет тоже. Если не вдаваться в тонкости музыкальной грамоты, то вибрации Андрея Ивановича соответствуют высокому звуку церковного песнопения. Впрочем, я не претендую на абсолютность этого утверждения.

Сейчас Андрею Ивановичу 34 года. По возрасту он еще молодой исполнитель, но уже имеет большой творческий опыт. Он много концертирует. К счастью, его можно услышать не только в музыкальных столицах мира, но и в России, даже в небольших городах.

За последние годы записаны четыре диска. На них произведения Рахманинова, Шопена, Прокофьева, Дебюсси. В репертуаре пианиста сложнейшие концерты с оркестром Баха, Бетховена, Моцарта, Чайковского и других великих композиторов.

Андрей Иванович не уезжает надолго из Петербурга, потому что кроме концертной деятельности преподает фортепьянное мастерство студентам Санкт-Петербургской консерватории. Педагогами Ивановича в разное время были Нина Перунова, Наталья Антонова, Никита Южанин, вспоминая о них с благодарностью, он теперь сам работает с учениками, очень хорошо понимая, как велика роль педагога в судьбе будущих музыкантов.

Я клавишей стаю кормил с руки

Под хлопанье крыльев,

плеск и клекот.

Я вытянул руки, я встал на носки.

Рукав завернулся,

ночь терлась о локоть.

Так писал Борис Пастернак о музыке, точнее говоря, о фортепьянной музыке. Может быть, он имел в виду Андрея Ивановича?